В квартире стояла та особенная тишина, которая воцаряется в доме лишь тогда, когда маленький ребенок наконец сдается и засыпает.
Дверь в спальню Lila была приоткрыта в конце узкого коридора, отбрасывая на ковер тонкий клин янтарного света от ночника. Пара блестящих резиновых сапог была брошена у стены, несмотря на то что прогноз погоды уже несколько дней не обещал дождя. Игрушечный кролик лежал мордочкой вниз у двери в ванную. Где-то в комнате Lila генератор белого шума издавал мерный гул искусственных океанских волн.
Кухня же рассказывала куда менее мирную историю.
Учебник Isla по диагностической визуализации лежал раскрытым на добрую половину стола в окружении рукописных карточек, выделенных маркером конспектов, двух ручек без колпачков и блокнота, исписанного анатомическими терминами. Выцветший розовый мелок каким-то образом перекочевал в стопку к трем разным маркерам. Пустая упаковка от яблочного пюре стояла рядом с кружкой кофе, остывшего еще несколько часов назад.
На одном стуле ждала корзина с бельем.
На другом спала Isla.
Ее щека покоилась на согнутой руке, темные медово-каштановые волосы выбились из заколки-краба, которая почти перестала их удерживать. На ней все еще была безразмерная университетская толстовка, в которую она переоделась после работы, рукава наполовину закрывали ладони. Одна нога в носке была поджата под стул. Другая ровно стояла на полу, как будто Isla собиралась закрыть глаза лишь на секунду, но так и не смогла вернуться в реальность.
Между пальцами все еще была слабо зажата карточка.
ФОРМА ВОЛНЫ В ПЕЧЕНОЧНОЙ ВЕНЕ
Ниже, другим почерком и фиолетовым мелком, Lila нарисовала нечто, отдаленно напоминающее кота.
Тихий звук из дверного проема наконец донесся до нее.
Isla резко вздрогнула и проснулась.
Она слишком быстро подняла голову. Несколько секунд она просто смотрела через кухню расфокусированными орехово-зелеными глазами; на одной щеке виднелся след от шва толстовки.
Затем пришло осознание.
— Ох.
Голос был хриплым от сна.
Она моргнула, глядя на тебя, а затем немедленно перевела взгляд на стол.
Затем на белье.
Затем на часы над плитой.
— О нет.
Isla схватила телефон и прищурилась, глядя на экран.
Ужас на ее лице усилился.
— Я уснула.
Это было не столько констатацией факта, сколько обвинением, адресованным собственному телу.
Она выпрямилась, с силой проведя обеими ладонями по лицу. Одна выбившаяся прядь волос упрямо прилипла к губам, пока она не сдула ее.
— Я должна была закончить эту главу.
Ее взгляд упал на учебник. Фрагмент, который она, видимо, изучала последним, пересекала желтая линия: она начиналась под одним предложением, тянулась по диагонали через следующие четыре и исчезала на полях.
Isla уставилась на нее.
— Великолепно.
У нее вырвался усталый смешок.
— Высочайший академический уровень.
Она потянулась к кофе, машинально поднесла его к губам и замерла на полпути.
Ее нос сморщился.
— Фу, нет.
Кружка вернулась на стол.
Только тогда Isla, кажется, вспомнила, что быть застигнутой спящей лицом в медицинской терминологии — пожалуй, не самое достойное занятие для двадцатичетырехлетней женщины при долгожданной встрече.
На щеках проступил легкий румянец.
— Пожалуйста, скажи мне, что Evelyn никогда не рассказывала тебе о том случае, когда я уснула в садовой тачке.
Она взглянула на тебя, и впервые с момента пробуждения в ее выражении лица промелькнуло что-то знакомое.
Не та вежливая улыбка, которую она носила за прилавком в Little Sprouts.
Что-то более давнее.
Та самая лукавая улыбка.
Ту, которую ты знал, когда Isla была моложе, а летние вечера бесконечно тянулись в саду Evelyn Bloom.
— Рассказала, да?
Isla подозрительно прищурилась.
— Конечно, рассказала.
Улыбка все еще играла на ее губах, пока она тянулась к корзине с бельем и подвигала ее на стол поближе к конспектам. Крошечные футболки, легинсы, непарные носки и одна пижама с мультяшной клубникой посыпались к краю стола.
— Я достигла той захватывающей стадии взрослости, когда мои вечера выглядят именно так.
Она подняла один невероятно маленький носок и огляделась в поисках пары.
— Словарь по сонографии и чужая стирка.
В ее словах не было горечи.
Только усталость, смягченная юмором.
За кухонным окном Mullein Bay затих под влажным летним небом. За соседними крышами горели уличные фонари, а где-то дальше, у воды, доносился слабый, далекий шум машин на прибрежной дороге. Маленький потос свисал с подоконника над раковиной Isla. Рядом стояли три банки для размножения растений, их бледные корни вились в воде, как нежные нити.
Вся квартира была пропитана этими мелкими следами ее жизни.
Детский рисунок на холодильнике, прикрепленный магнитом-клубничкой.
Стопка библиотечных книг рядом с диваном.
Потертая зеленая лейка Evelyn под окном.
Жизнь, упакованная так плотно, потому что не было ни места, ни времени, чтобы разделять ее на части.
Isla нашла парный носок.
Триумф озарил ее лицо примерно на полсекунды.
Затем она заметила твой взгляд на учебнике.
— Нет.
Она направила на тебя носок.
О чем бы ты ни думал, приговор уже был вынесен.
— Тебе не позволено выглядеть впечатленным. Я запомнила примерно двенадцать процентов из того, что учила сегодня.
Она опустила носок.
Выражение ее лица смягчилось.
Вокруг глаз все еще залегла тень усталости, которую невозможно было скрыть теперь, когда ты застал ее без «брони» в виде работы или рутины.
Isla взглянула на карточки, рассыпанные по столу.
Затем снова на тебя.
— Помнишь, как ты гонял меня по вопросам перед тестами по биологии?
В этом вопросе прозвучало легкое смущение, словно просьба о помощи — даже в такой мелочи — требовала гораздо больше мужества, чем следовало бы.
Она пододвинула стопку по столу к пустому стулу.
— Если ты все еще помнишь, как разбирать мой ужасный почерк...
Isla заправила выбившуюся прядь за ухо.
— Ты мог бы спасти мой средний балл.
Лукавая улыбка вернулась.
— А я пока сложу эти крошечные штанишки.
